ТВОРЧЕСТВО. РЕЦЕНЗИИ

Москва. Новый 2010-й год. ОМ и «Тысяча Девятисотый» © Надежда Цапко, 11 января 2010 г. Часть первая: Нечаянная. …Сначала я в крайнем напряжении следила за ходом пьесы, но в какой-то момент, как и положено, отключилась - и поплыла по течению… И в таком, полубессознательном состоянии провела уже всё оставшееся время – хотя наблюдатель во мне до конца не погиб… как и всегда. Есть какая-то часть сознания (или подсознания), которая непременно отмечает все неточности и мелкие грешки, и которая в самые восторженные моменты расточения похвал – внутри тебя тихо и иронически посмеивается – и, пожалуй, не позволяет впадать в приторность и бесполезный пафос. Может, это – какое-то «второе Я», а может просто чувство меры. Равновесия. По крайней мере, я это ощущаю в себе постоянно. Хотя и неназойливо. Но есть вещи, которые способны усыпить твою бдительность и критицизм: это – талант, знание, чувство правды и искренность человеческого переживания. В любой театральной постановке (если только не премьерной) чуткий глаз различит «накатанные» места, проверенные успехом у публики и закрепленные как удачная находка - от живой и переменчивой ткани спектакля, сиюминутной импровизации, которая во сто крат дороже, которой всегда так детски радуется зритель. И конечное впечатление зависит именно от того, в каком соотношении находятся выучка и профессионализм – с «живой жизнью». Если пополам – то считайте, что вам очень повезло, вы попали на действительно хороший спектакль. А так, в среднем… хорошо, если в сегодняшнем театре сохраняется хоть маленький процентик той правды, за которой и приходят туда люди… или я ошибаюсь, и это моя личная иллюзия. По крайней мере, для меня это - главный критерий. Не люблю, когда в театре меня забавляют – сначала это может насмешить, затем – утомляет, а в результате выходишь с ощущением какой-то одураченности и глубокой досады. А тенденция «забавлять» уже, к сожалению, становится повсеместной – потому что имеет спрос. Массовый. Меньшиков – как бы он ни менялся, сколько бы ни вызывал недовольства и упреков в этих своих - личных – переменах, как бы ни обвинялся в бездействии и «зарывании таланта в землю», - он остается собой, человеком с незаурядным чувством правды – на сцене и в жизни – и, разумеется, артистом - сверходаренным. Вот как вы тут ни спорьте и по косточкам его ни разбирайте. Как был собой и ни от кого не зависел – так и остался, себе он не изменял, а «изменил», возможно, и не раз – сложившимся представлениям о себе. И ожиданиям. Общественным стереотипам. Вот и молодец.Так и хочется сказать: Олег Евгеньевич, не слушайте никого, поступайте так, как Вам самому - нужно! Часть вторая: Ближе к делу. Дело в том, что впечатление от спектакля начало как-то формироваться в мысли и образы только сутки спустя, - сначала была только огромной силы эмоциональная волна, которая захлестнула и унесла, не давая опомниться; причем в ней смешалось и личное, и семейное, и общее зрительское ощущение. Была радость необыкновенная - и благодарность за то, как щедро и без остатка раздает нам себя этот человек. За доверие, которое он выказывает нам и которого ждет в ответ. Это в итоге чувствует даже негативно настроенный зритель. В этот раз мы с мамой пронаблюдали несколько нечаянных меньшиковских «побед» - не то что «поклонники ушли довольные», а именно люди (сидевшие рядом с нами), которые изначально не питали к актеру теплых чувств – это было заметно по их реакциям и даже просто ощущалось боковым чувством. Так вот эти люди в конце концов аплодировали горячо и долго, с горящими глазами, присоединившись к общему порыву зала, который никак не хотел отпускать любимого артиста. Когда подошло вечернее время следующего дня, мысли о «Новеченто» нахлынули внезапно, вытеснив всё остальное в один момент. А момент был совсем неподходящий: я возвращалась со спектакля МХТ «Тартюф». Этот спектакль произвел на меня очень неоднозначное впечатление, подробно не буду - скажу только, что настроение у меня было вовсе не «комедийное», а даже наоборот – отстраненно-меланхолическое, с философским оттенком. О «Тартюфе» не думалось. Он для меня закончился с выходом из зала, отыграв и отшумев положенное время – и оставшись позади, в стенах театра. Уступив место совсем другим ощущениям и мыслям: ОМу и его «1900-му». Я теперь думаю, может, эта дурашливая и хаотическая эстетика «Тартюфа» (имею в виду постановку, а не пьесу, конечно) по контрасту и вызвала воспоминание о вчерашнем дне и высветила его в новом свете, независимом от моих уже сложившихся представлений о спектакле «1900». Я главное для себя, казалось, уяснила еще во «второй раз» - второй свой просмотр, и высказалась, помню, подробно на форуме, появилась определенность и внятность собственного отношения. Первый раз такой возможности никогда не дает. Первый раз – это знакомство и смутное ощущение «я люблю!», которое оставляет спектакль, но все последующие полгода (и даже больше) будешь сомневаться в объективности своих чувств, подозревая себя в излишней впечатлительности. Второй – «проверка на прочность» и возможность аргументировать свою любовь, в первую очередь, перед собой. Третий – отношения со спектаклем перерастают из «пылкой влюбленности» в «брачный союз». Ты видишь любимый предмет не только в ослепительном блеске его достоинств, но и попутно отмечаешь все его проблемы и недостатки. Нежная забота, верность, преданность и «материнские чувства» – вот верные признаки третьей стадии отношений. Четвертый... пока не знаю. Надеюсь, что до "развода" дело не дойдет. Я всегда жду какого-то театрального чуда. Энергии, которая компенсировала бы всю условность и изначальную надуманность театрального действа. И мысли, которая оправдывала бы такие энергетические затраты. Плохо, когда ты видишь, как работает артист, но не понимаешь, ради чего он так разбрасывается своим даром и своей душой, в конце концов. На то чудо, которое требуется мне в моих театральных «исканиях», способен только один человек. Неидеальный артист и небезгрешный человек, это да. Но – таковы все. Однако он чем-то загадочно отличается ото всех, потому что ничего похожего или соизмеримого с тем, что он делает, я не встречала. И в эти последние годы, когда происходит глобальный «отсев» поклонников, редеют их ряды, как редеют волосы на голове артиста, он играет свой моноспектакль один, смело и беззащитно, не приукрашивая себя - и всё же сияя красотой, той красотой, которая – непреходящая, она в нем есть и светится изнутри, сквозь возраст и все его несовершенства. Я смотрела на него в этот раз, конечно, женским внимательным взглядом, и, как и прежде, замечала все малейшие перемены и то, что они неизбежны в дальнейшем. Он напоминал мне временами то ли Эйнштейна, то ли старого Живаго, похожего на Эйнштейна, и это невольное сравнение меня ужасно резануло: как?! А через секунду я, глядя на него, понимала, что всё это никак его не касается, он остается собой вне времён и возрастов, вне этих примитивных критериев и внешних оценок, то есть, всегда найдутся люди, жадно отслеживающие такие изменения в «кумирах» и охотно их комментирующие, но те люди, которые его любят и нуждаются в нем, остаются с ним и видят в нем красоту, и слышат в нем правду. И не хотят отпускать, упорно отбивая ладоши, чтобы вышел еще раз. Часть третья: Еще ближе… Я – «стяжатель театральных впечатлений» Это главная характеристика моей «московской жизни». А потому любой (театральный) опыт в конечном счете – положителен. Какие бы он не приносил – горькие, кислые, сладковато-приторные или вовсе безвкусные – плоды. Однако случаются и волшебные деревца в этом саду. И это стоит всего остального! …По-хорошему, не надо было мне никуда идти после «1900». И может быть, если бы несчастный МХТ-овский «Тартюф» случился в другое время, то я бы гораздо мягче и терпимее к нему отнеслась. Но в этом контексте – послевкусия от «Новеченто» - я становлюсь "невозможным зрителем", болезненно реагирующим на любую фальшь, пошлость и неоправданную суету сценического действия, которой так много в том же «Тартюфе», и вместо ожидаемого веселья получается грустный «пшик», как яркий фантик без конфетки. Потому что уже знаю, как бывает – и в принципе, как должно быть. Я не к тому, что все должны уподобиться Меньшикову, - а просто хочется выходить из зала с чувством радости и новизны, а главное – осмысленности. «1900» обладает каким-то окрыляющим воздействием, зажигает глаза людей невероятным светом и сиянием, хочется петь и танцевать, верится в счастье и в самые светлые мечты, хочется всех обнять и заразить этой радостью! Я говорю не только о себе - видела много таких людей, и чувствовала общий порыв любви и благодарности за щедрый дар Артиста!.. Кроме того, я уже во второй раз не узнаю после спектакля свою маму, которая в поездках часто выглядит уставшей и напряженной, от долгих дорог, бесконечных забот и всех сложностей, которые приносит очередное «путешествие» в столицу. И в этот раз опять, встретившись с мамой после спектакля (мы сидели в этот раз не вместе) мне просто прыгать хочется от того, какое у неё лицо, само сияние! И так всё это правильно и хорошо, так невозможно счастливо, что переполняющая тебя радость выплескивается наружу улыбками, звонким смехом и бессмысленной словесной чепухой, вызывая недоумение или симпатию в случайных прохожих и попутчиках в метро. Часть четвертая. Про цветы и театр. Я, конечно же, за эти три месяца не раз вспоминала – не без волнения, естественно - тот момент, когда оказалась перед ОМом, протянула ему свои розы и увидела так близко черные сияющие глаза… И конечно, хотелось это дорогое мгновение повторить. Придти без цветов уже не было варианта и не будет теперь, вероятно, никогда! Я долго приглядывалась и выбирала, и в конце концов остановилась на ярком, красочном и очень праздничном букете. Хотя изначально предполагалось что-то нежное и изящно-романтическое. Но красно-белый букет (мои цветовые предпочтения остались прежними) сам бросился мне в глаза и очаровал сразу и насовсем. В театр я попала абсолютной ледышкой, меня начало колотить со страшной силой уже в метро, где было на самом деле довольно тепло, и я сообразила, что это уже нервное. Каждый раз, когда иду на ОМа волнуюсь страшно. В театре мы всем своим широким семейным составом встретились, взаимно обрадовались друг другу, и в первый раз получилось без всякой спешки (пришли заранее) и суеты (моя личная лихорадка не в счет) побыть в стенах театра, налюбоваться им, рассмотреть всё прибывающую публику - ну и пофотографироваться. Театр им.Моссовета – невероятно красивый, начиная с его сада «Аквариум», куда входишь и как-то сразу попадаешь в другую атмосферу, настраивающую тебя на красоту и неспешность, на открытое и внимательное зрительское состояние, заканчивая самим зданием театра и его внутренней обстановкой: большие зеркала, приглушенное освещение и загадочные «малахитовые» колонны. Мы с братом отправились в партер. Наконец осуществилась моя мечта: смотреть спектакль совсем вблизи - сидели во втором ряду (раньше я постоянно оказывалась на пятом), а остальной состав семьи смотрел спектакль сверху, из бельэтажа. Потому что – к моему удивлению – они пожелали увидеть «всю картину в ее сценической цельности и красоте». Ну, а для меня самое важное – если речь идет о спектаклях ОЕ – лицо артиста. Глаза. Поэтому всегда стараюсь сесть поближе к сцене. Часть пятая. Немного о главном. Спектакль «1900» 11 января 2010 г. Начальную часть спектакля я провела в ужасном напряжении, - то ли от того, что так близко, то ли из-за чувства ответственности за происходящее перед моими младшими братьями (еще совсем детьми), которые, конечно, об ОМе были достаточно наслышаны и насмотрены, но понимали, что теперь увидят его в новом качестве (сценическом, да еще самом беззащитном – моно и, как они воспримут его такого, не могло меня не волновать). То ли от ощущения «соседа», который поначалу очень скептически наблюдал за действием, не смеясь в «нужных» местах и не проявляя ответных реакций там, где они требовались; то ли от какой-то общей настороженности публики, которая долго наблюдала, приглядываясь, без особых эмоций. Полноценный отклик появился где-то к середине спектакля, до этого смеялись робко и редко, только сверху один звонкий женский голос вторил мне в полную силу, - но потом выяснилось, что это был мой младший брат в бельэтаже. Но вторая половина уже пошла в атмосфере абсолютного доверия и отзывчивости на каждую интонацию ОМа, обращенную в зал. И в конце зрительская масса превратилась в одно большое, дружное, неистово аплодирующее, благодарное и растроганное сообщество «поклонников Олега Меньшикова». Я упомяну несколько моментов, которые яркими вспышками остались в памяти и в очередной раз дополнили мою "мозаику впечатлений" от «1900-го». «Он стал тоньше и интеллигентнее» - это слова моей мамы, отнесенные и к спектаклю, и к его герою, и от них я буду отталкиваться в своем впечатлении, потому что это совпало с моим собственным ощущением от увиденного. Он говорил свои «тихие» монологи – те, что от лица Трубача, - медленно, прислушиваясь к каждому слову, делая большие паузы; удивительно не стараясь быть интересным, не пытаясь вовлечь зрителя в свою «игру» - и от этого пропадало ощущение собственно «игры», и постепенно всё больше возникало ощущение нечаянности нашего многолюдного присутствия, чувства, что нам позволили увидеть что-то важное, скрытое от других. Об этом уже писали многие, и я думаю, что это испытывает каждый чувствующий зритель; оттого и звучит в конце безудержное общее «Браааво!» - люди понимают, что сегодня им оказано величайшее доверие: для них приоткрылась душа артиста. И слава Богу, что люди еще умеют это ценить. Так вот, состояние зрительного зала, как целого, во время этих «тихих монологов» менялось в нескольких стадиях: сначала – относительная тишина, с перешептываниями, с обязательными периодическими покашливаниями (но, к моей радости, на «1900-м» это случалось куда реже, чем в других театрах). Кто-то откровенно томится и ждет, когда «пойдет повеселее». Дождались: ОМ оживает, преображается и под ритмичный аккомпанемент музыкантов исполняет песенку «На берегу маяк последний догорает», к великому счастью задремавших было зрителей. По залу проходит волна оживления: «О! Заиграл!» - и появляется надежда: артист еще «разойдется» и выдаст-таки что-нибудь такое необычненькое, интересненькое! «Для души». Но ОМ снова укутывается в коричневое (то самое? верблюжье?) пальто, и садится, горбясь, на краешек стула. Следует длинный задумчивый монолог, полный выцветших от времени воспоминаний и тоски о прошедшем. Слушают внимательнее – раз от раза; тишина постепенно становится более осмысленной; чувствуется напряженное улавливание актерской мысли. Эпизод следующий, который так и хочется назвать: «ОМ-конферансье». «Дамы и господа, леди и джентльмены, синьоры и синьорины, мадам и мсье, добро пожаловать на этот корабль, в этот плавучий город, целиком и полностью похожий на «Титаник»… спокойно, спокойно, господа, я пошутил!» На нем – немыслимое «жабо» и такие же манжеты на рукавах. Фактически больше ничего не меняется, но вместе с тем меняется всё! Бодрая музычка фоном, обилие шуток и потрясающая скорость произношения слов. Зритель ликует! («Может ведь, когда захочет!») Но вот уже ОМ устало спрыгивает с «корабля» и снова присаживается на краю сцены, вытирая мокрую голову полотенцем. Он молчит. Улыбки, «приколы» и пышные фразы он отбрасывает от себя вместе с манжетами и дурацким воротником. Почему-то меня пробирает до слез от этого его жеста… Перемежая негромкие и вдумчивые монологи-рассуждения с контрастными, яркими и зрелищными, динамичными эпизодами, полными юмора, артистизма и неповторимой меньшиковской грации, ОМ-режиссер на пару с ОМом-актером постепенно добивается необходимого зрительского состояния – готовности воспринимать любые мысли, транслируемые артистом. Подводя к финалу, в котором заложены и единственное «объяснение», и главная загадка ухода. С эпизода «Гвоздь и картина» у меня начинается какая-то внутренняя борьба. Текст – смешной, много прописанного в сценарии юмора, эффектных фраз-афоризмов. Подтекст – не шуточный. ОМ словно раздваивается и играет смешное так, что не смеется почти никто. При этом – актерски – он преподносит фразу, умело обыгрывая и вроде бы иронизируя, но глаза выдают такую горечь и непритворную тоску, что кажется – зрительский смех его больно ударит непонятостью. Он профессионально провоцирует эту веселую реакцию – и одновременно человечески запрещает ее. Зал сидит, замерев, единым нервом настроенный на артиста… И всё-таки был один острый момент. Один из таких неоднозначных эпизодов спектакля, когда Барикко велит: смейся! - а Меньшиков, произнося авторский текст без изменений, одной своей интонацией пресекает всяческую возможность смеха - кто-то из зрителей всё-таки хихикнул. ОМ, не выпадая из ритма своего монолога, отвернувшись в сторону, блестя слезами, с какой-то нетеатральной горечью сказал: «Да что смешного-то…» И после этого наступила какая-то нечеловеческая тишина. Меня пронзило до дрожи. Я до сих пор не знаю, было это сказано в зал, сиюминутно, Олегом Меньшиковым, или всё же это перефразированные слова Новеченто (что по смыслу тоже подходило). Вообще, несколько моментов было в спектакле, когда прямо прожгло. Это невзирая на мою «подготовленность» - смотрела-то в третий раз (а перечитывала сколько...). Постепенно забывается о том, что публика изначально очень неоднородная, что принимали с холодком, раскачивались долго… В итоге ОМ «выстраивает» зал под себя, а скорее, настраивает на ту энергию, которую собою транслирует. Всё правильно: не «я в искусстве», а «искусство во мне». И – по цепочке – во всех нас, кто это видит и чувствует. Вот это и называется «театральное чудо» - взаимопроникновение двух материй: художественного вымысла – с самой жизнью. Небольшое послесловие. Финал был не громким и не «чуть слышным», а где-то ровно в середине между этими двумя крайностями. По моему ощущению, финал «дошел» до всех ярусов зрительного зала. Хотя и в конце, и во всем течении спектакля ОМ очень смело обращался с интонациями, мгновенно перебрасывая голос из крика – в почти шепот, и, по обыкновению, не злоупотребляя четкостью выговаривания. У меня были опасения, что люди, сидящие дальше или наверху, могут недослышать эти важные моменты. Но мама их развеяла совершенно, сказав, что было слышно каждое слово. Не знаю, возможно, тут еще принципиальное отличие «имеющих уши» - от всех остальных, раз на просторах интернета часто обнаруживаешь жалобы на «небрежную дикцию» ОМа. Момент вручения цветов и поклонов. Настолько краток этот миг смены миров: от выдумки – к жизни, проще говоря, время между окончанием спектакля и выходом «на поклон» артиста, что перестроиться вот так, в момент, для меня нереально. Всегда. Он остается Героем, слезы стоят еще в глазах от пережитого, нереальное кажется настоящим, а, наоборот, возможность приблизиться к этому человеку-миражу – не ОМу, а «Девятисотому»! - кощунственной. Но что делать, вот он уже выходит к зрителям, улыбаясь и кланяясь, и что-то заставляет встать и идти с букетом навстречу, не думая, а просто понимая, что так нужно. Я подошла в «первом потоке», но всё-таки не сразу, постояв у сцены, якобы пропуская вперед других «вручающих», а на самом деле глядя на ОМа неотрывно и привыкая к мысли, что он – это он, ОМ, и он реален. Ну и шагнула вперед, протягивая цветы и с неприлично восторженной интонацией произнося слова благодарности. ОМ ответил любезно, принимая мой букет: «Спасибо Вам!» И переключился на остальных. Я после этого не ушла, как следовало бы, а только отодвинулась чуть-чуть в сторону, чтобы не мешать подходившим, и не видя ничего вокруг, стояла и хлопала там до самого конца, с бесконечной жадностью вглядываясь в это удивительное лицо вблизи, запечатлевая в сознании все его выражения и главное – сияние глаз. Ну не нашлось у меня сил или воли отойти! И вот что я увидела… Явственно – волнение, еще не отпускающее после игры, и улыбка оказалась не сверкающе-победной: «от артиста – зрителям», как это смотрелось издалека, а еще слегка «нездешней», не вполне осознанной. Видимо, ОМ всё-таки не отключается мгновенно от спектакля, не сразу отпускает его «материал»… Всё это я говорю тихонько и как будто не для всех, а только для самых любящих ОМа, потому что, вообще говоря, можно ли выносить это личное нечаянное наблюдение над человеком на «общий суд»? Не знаю… и заранее прошу прощения. Но мне важно этим поделиться. Частичкой «живого» ОМа. С теми, кто его чувствует и им дорожит. И еще один дорогой для меня момент. Самой последней подбежала женщина с цветами и потянулась поспешно – совсем близко от меня – к ОМу. Видимо, она бежала издалека, и сил подойти вплотную уже не хватило. ОМ ответно потянулся к цветам, но не достал. Всё это происходило у меня перед глазами. Какая-то недолгая, но трогательная сценка – взаимное «дотянись!» Я не могла больше оставаться безучастной, подхватила своими длиннющими руками из рук женщины букетик и дотянулась-таки до ОМа. Женщина благодарно улыбнулась и заглянула ОМу в глаза, как бы извиняясь за эту заминку. ОМ взял цветы, очень живо и тепло сказал мне: «Ой, ну спасибо вам!» и поблагодарил женщину, и мы втроем, как сообщники, рассмеялись. Было одно вот это мгновенье, «сценка на троих», нобесценно-искреннее, нечаянное – и в этом прелестное, до сих пор обдающее теплом и радостью при воспоминании. А другая женщина, к общему удивлению, подарила ОМу игрушечного тигренка. Он засмеялся и взял. Аплодисменты не смолкали, зал встал (об этом мне рассказали потом, сама не видела, так как была сосредоточена на сцене), и ОМа «вызывали» снова и снова. После третьего выхода (нет, выбега) он уже окончательно раскланялся и скрылся за кулисы… Но зал не успокаивался, люди продолжали упорно хлопать и «призывать» артиста. Артист – «ну что с ними поделаешь?» - вышел, смущенный, но радостный, посмотрел и поклонился всем «ярусам» по очереди и послал всем в заключение «воздушный поцелуй» щедрым жестом распахнутости навстречу: «Я с вами!» И всё завершилось.