Сколько ни ставь в России «Горе от ума» - все будет своевременно. У Олега Меньшикова получилось еще и талантливо.

В минувший понедельник в Театре имени Моссовета случилось страшное. Молодой человек, вернувшийся издалека, застал свою девушку с другим. Молчаливо наблюдали за этим практически все знаменитости города Москвы, от патриархов Жженова, Ульянова и Юрского до телеведущих Ярмольника и Макаревича. Страдалец до странного был похож на Олега Меньшикова, фамилию имел знакомую до боли - Чацкий.
Этот болтливый, истеричный тип надоел вам еще в школе? Допустим. Но давайте разберемся. Его горе - от ума? От наблюдательности, красноречия, правдолюбия?.
Не-а.
Его горе - от того, что «судьи кто»?
Не-а.
От смеси французского с нижегородским? Или от чепчиков, брошенных в воздух в честь тупого Скалозуба?
Снова нет.
Горе объясняется гораздо проще: он один. Ему не с кем поговорить. Его детская подружка повзрослела, завела себе любовника и уже не смотрит снизу вверх. Его знакомые опустились (тем, кому было откуда) или закостенели в своем невежестве. Мысли, которые в далекой Европе были в порядке вещей, в Москве превратились в бомбу. В результате нормальный цивилизованный молодой человек был принят за вольтерьянца и карбонария.
Если напрячься, то можно придумать причин десять, по которым грибоедовское хрестоматийное «Горе от ума» должно было появиться в театре в нынешнем году. Тут и парламентские бдения приплетутся, и пресловутый кризис, и внезапное окончание эры молодых политиков повелением сверху.
Но ни одна политическая причина не могла породить такое следствие, как спектакль, поставленный Олегом Меньшиковым. Возможно, впервые в театре текст Грибоедова послужил не бичевателям царского общества и крепостного права (или их застойных вариантов), а людям читающим. Набору навязших поговорок про «все врут календари» Меньшиков попытался вернуть естественность живого слова. И...
Костюмы роскошны, декорации изящны, персонажи легки и воздушны, лишь изредка они замирают силуэтами на пятачке света - вырезанные из черной бумаги фигурки. В ритме вальса играется спектакль - по сцене не ходят, по ней порхают. Самым неуклюжим оказывается Чацкий-Меньшиков. Он не вписывается в виньетку, слишком страстен. Он бабахается на колени, хватает Софью за плечи, падает, притопывает, всплескивает руками. Он нервен, он не может понять, почему дым Отечества стал слишком едким. Он вырос из родного города, как из детского костюма, и жаль ему не столько костюм, сколько детство.
Олег Меньшиков - царь и бог в этом спектакле. На нем все держится. Сцены при молчащем Чацком лишены пружины (если не считать триумфального выхода Екатерины Васильевой, играющей властную старуху Хлестову). Его последний монолог вызывает чуть ли не слезы - трогательно донельзя. «Карету мне», - всхлипывая, произносит Чацкий. Негромко. В тихом отчаянии. В бессилии от того, что не получилось вернуться домой.
Дальше - овация, давно невиданное на премьерах количество цветов, чепчики в воздух. Так возникают театральные легенды.

Предоставила Татьяна Павлова