История "Горя от ума" у нас начинается с блистательного и несправедливого отзыва Первого поэта России.
12 января 1825 года в заснеженное Михайловское к опальному Пушкину ворвался Пущин. В кармане тяжелой дорожной шубы он привез рукопись только что законченной грибоедовской комедии.
Что же понял двадцатипятилетний гений из наспех прочитанного вслух текста гения тридцатилетнего?
Осудил план комедии, упрекнув Грибоедова в недостаточной четкости комедийной интриги, похвалил за яркость нравов Фамусова и Скалозуба, честно признался, что не понял Софьи ("то ли б.., то ли московская кузина"), и предложил свою версию характера главного героя: "...что такое Чацкий? Пылкий, благородный и добрый малый, проведший несколько времени с очень умным человеком (именно с Грибоедовым) и напитавшийся его мыслями. Все, что говорит он, - очень умно. Но кому говорит он все это? .. Первый признак умного человека - с первого взгляда узнать, с кем имеешь дело, и не метать бисера перед Репетиловыми и тому под.".
Защищая Грибоедова от Пушкина, советский литературовед Вл. Орлов утверждал, что "для Грибоедова комедийная интрига сама по себе была делом вполне второстепенным". И дальше: "...самый жанр веселой комедии нравов был применен Грибоедовым как маскирующая форма выражения социальной критики".
Не объясняется лишь, как при таких достоинствах "Горе от ума" стало первой и лучшей русской комедией в стихах.
Орлов честно излагает миф о Чацком, рожденный еще в декабристские времена и перешедший к нам по школьному наследству,
За неимением в комедии другого положительного героя на его роль назначался Чацкий, метавший по подмосткам свой знаменитый бисер: "Где, укажите нам, отечества отцы..."
С этим-то "образцом", кажется, и решили покончить Меньшиков с Дубовской. Их "Театральное товарищество 814" вошло со своим уставом в чужой Театр Моссовета. "Немонастырское" отношение к хрестоматийной святыне, слава Богу, не коснулось текста Грибоедова. Внешне - ну нормальная (без купюр) постановка с хорошей и вовремя звучащей музыкой Валерия Гаврилина.
Чему же еще до москвичей рукоплескали Челябинск и Рига? Новизне, молодости, веселости.
Недоделок и недочетов - вагон и маленькая тележка. А спектакль все равно "катит". И это не молодежное "Грибоедов-шоу" (на новоязе подростков так зовется наркотический кайф), а очень серьезная новаторская работа.
В чем именно новация, придется разобраться.
На сцене Меньшиков в роли Чацкого. В валенках. Не на балу, конечно, а при первом своем появлении. Семьсот верст единым махом, чтобы увидеть ту, которой он с порога изложит чуть ли не программу обустройства России.
Но, Господи, что он несет! Если Фамусов - резонер прошлого, то Чацкий - резонер будущего. Дурак (согласимся с Пушкиным), искренний и чувствительный к себе демократ-эгоцентрик, набитый прогрессивными, но в его исполнении уже демагогическими идеями, за которыми он не видит ни своей избранницы, ни среды, в которую попал.
Софья признается, что любит Молчалина, он пропустит мимо ушей и станет выведывать, кого же она любит - Молчалина или Скалозуба. Грибоедов до трагической наглядности увидел в комедии тот тип "русского мальчика", которого не знало осьмнадцатое столетие и который на два века станет для России актуальным.
После Грибоедова о том же заговорит Достоевский.
Реакция Фамусова на Чацкого вовсе не глупа. Ну, конечно, карбонарий, потенциальный разрушитель семейства и будущий погубитель дочери.
Такого Чацкого играет нам Олег Меньшиков.
При всей новизне и веселости постановка Меньшикова по сути очень реакционна. В том историческом смысле, в котором принято понимать выражение "время реакции". Поздравим себя: театральным языком нам это время назвали. Спасибо, хоть Скалозуб (Сергей Пинчук) не зубоскалит под генерала Лебедя (а тип-то у Грибоедова тот самый, и даже шуточки - один в один). Но вся страсть, весь темперамент Чацкого-Меньшикова уходят в пародию: перед нами, если угодно, - еще не проворовавшийся митинговый трибун времен перестройки. Меньшикову в отличие от актерски робкого, хотя и затянутого в великолепный полковничий мундир Пинчука прощаешь, когда на словах Фамусова "Упал, оправился, хотел отдать поклон..." он изображает на сцене "упал - отжался", иллюстрируя известно чью феньку.
Меньшиков не обличает Чацкого. Ведь Чацкий искренен, ему и вправду больно расхлебывать кашу, заваренную им самим.
Все, на что Чацкого хватит, - это на признание: "...И слушаю - не понимаю".
Но если Чацкий вовсе не умен, как же быть с грибоедовским названием комедии?
"Горе от ума" - это про кого, если не про Чацкого?
Конечно, про него. Только с чего это мы решили, что желчно-ироничный Грибоедов не иронизирует над публикой, то есть над всеми нами?
"Горе от ума" - это и про ту, которая в комедии носит имя Софьи. Зря мы не расслышали сказанных в самом начале пьесы слов Фамусова: "Все умудрились не по летам, а пуще дочери..." София - мудрость. Но почему-то мы не замечали, что "Горе от ума" - это и о московской барышне, которая перемудрит даже с мщением.
Чацкому - эко горе! Карету - и вон из Москвы. Софье много хуже. Она потеряет все: иллюзии, любимого, репутацию, а следственно, и само будущее.
Грибоедовская комедия - драматургическое, смеховое исследование лжи. В доме Фамусова друг другу врут все.
Почему же мы не замечаем, что в "грибоедовской Москве" работает круговая порука вранья? Неужто потому, что со времен сатирика тут ничего, кроме вывесок, не изменилось, а вот Грибоедова на нас нет? Физиология лжи, явленная постановкой Меньшикова, - тоже прямое следствие сыгранного им же Чацкого. Нет навязанного школой положительного героя - и грибоедовский текст освободился, стихи зазвучали стихами, а не резонерскими проповедями.
И актерам есть что делать. Хороша Екатерина Васильева (Хлестова), которая, впрочем, настолько знает, что хороша, что не прочь притормозить темп спектакля, пока неровен в игре Игорь Охлупин (он еще найдет своего Фамусова, будьте уверены), прелестна - даже Чацкий на нее "запал" - Анна Дубровская (Горич) и трогателен почти водевильный Александр Сирин (Платон Михайлович). Кого забыл?
А ту, без которой, наверное, ничего бы не произошло.
Ольга Кузина сделала невозможное: ее Софья оказалась равной Чацкому противником. Жестким, живым, умным, по-женски обаятельным, по-девичьи чистым и при этом безжалостным и циничным. То есть такой, какой ее увидел Грибоедов и не увидел Пушкин. "Горе от ума" - может быть, единственная русская пьеса, построенная по "гамлетовскому", абсурдистскому рецепту.
И дело не только в том, что Чацкий и Софья - русская пародия на датского принца и его возлюбленную. Офелию подсылают проведать, не сумасшедший ли принц, а ей и самой это знать важно, и, услышав обращенное к ней одной "Быть или не быть..." (это не я придумал, так по авторской мизансцене), она восклицает "О Боже! ". И нравственная ловушка захлопывается.
С этих пор Гамлет один, то есть обречен.
Софья же сама оговоркой изобретает сумасшествие Чацкого (Кузина в этот момент очень к месту закрывает лицо веером). Выбор сделан, и - тот же неслышный хлопок рока.
Полное непонимание всех всеми движет комедию, почти фарс, к драме, героев - к катастрофе, а "грибоедовскую Москву" - к гибели. При системе тотального вранья, при абсолютной нестыковке языков и ценностей героев не то что счастливый конец, но само взаимопонимание исключено.
Грибоедов вслед за Шекспиром через крах столь, казалось бы, прочного домашнего миропорядка пишет распад собственной эпохи.
Пушкин перед самым крушением александровского либерализма не мог услышать своего современника и двойного тезку Грибоедова.
Время реакции, то есть такое, как нынешнее, - отвратительное время.
Но это время общественного и художественного самоосознания.