Встретились, чтобы вглядеться друг в друга, фамусовская Москва и Москва лужковская. Казалось, они распахнули объятия и вот-вот сольются в дружеском экстазе.
Однако не стоит Москва без Чацких. Как и положено по сюжету, был одинок, но не печален, а радостно приветлив.
"Мне нравится!"- ничего не подозревая, легко выдохнул Сергей Юрьевич Юрский, чей Чацкий, сыгранный в "веке минувшем" на прославленной сцене БДТ, давно канонизирован.

- Вы согласитесь, Сергей Юрьевич, что есть множество замечательных пьес, но "Горе от ума", как и "Гамлет", вещи особые, знаковые. В них проявляется время или они высвечивают эпоху иногда даже помимо воли исполнителя. Словом, Чацкого по пустякам из Европы не вызывают.
- Конечно. Потому и ажиотаж. Порою нездоровый. Ждали, что современный режиссёр обязательно вместит в стих Грибоедова изнасилование Софьи, лучше групповое - Скалозуб, Молчалин, Чацкий. Ждали альковных сцен или хотя бы какого-нибудь раздевания. Ждали авангарда. Привыкли, что классическая пьеса должна быть обязательно сексуализирована, что в ней должно быть дрожание страсти.
Первое достоинство спектакля Меньшикова в отсутствии всех этих штучек. Пьеса начинается с начала и кончается концом.

- Я, к примеру, ждала высказывания поколения о времени и о себе, если говорить высокопарно. Ведь спектакль БДТ был именно таким.
- Спектакль Товстоногова, в котором я имел честь играть Чацкого, безусловно для меня точка отсчёта, но вовсе не эталон для всех последующих читателей комедии Грибоедова. То было высказывание прежде всего общественное, явление общественно- художественное.
Эту великую пьесу, название которой кратко, так что и по-латыни лучше не скажешь, определяют два существительных "горе" и "ум". Да ещё жанр-комедия. Если бы моя рецензия на меньшиковскую постановку должна была бы уложиться в лаконичную формулу, то я бы сказал, что это умный спектакль, в котором не хватает горя.
И я не вижу в том недостатка, а вижу как раз то колоссальное изменение времени, которое в нём отразилось.
Новое поколение людей, артистов, художников воспринимает жизнь радостней и спокойней, менее пессимистично, чем наше, более олимпийски. Это поколение не хуже и не лучше нашего, оно - новое. Их отношение к жизни не носит того ущербного характера, который не только сидел в нас, но который мы ценили и даже пропагандировали.

- Большую часть реплик ваш Чацкий обращал в зал и не метал бисер перед персонажами пьесы. Он был предтечей диссидентов. Это ущербное самоощущение?
- Конечно, ущербное. Я обрадовался, когда увидел, что нынешним персонажам апеллировать к залу не надо. В спектакле Товстоногова Чацкого окружали рыла, монстры. Здесь нет карикатур, и потому нет ужаса жизни.
Эти молодые люди не заражены болезнью непрерывного переживания, страдания как формы приличия. По-нашему выходило, если ты не переживаешь, доволен, то ты неприличный человек. На вопрос "Как дела?" пристало отвечать: "Как дела: Как у всех. Ужасно!" Нынешние не такие. Они не хотят воспитывать в себе культ страдания. И тем более его пропагандировать. Они будут разумно рассуждать по многим поводам, но не сочтут целесообразным выйти всемером на площадь, если введут танки в Прагу. Результат-то такого выхода ведь нулевой.

- Значит, этот Чацкий никакими судьбами и на Сенатскую площадь не попал бы?
- О, нет. Но именно это и отражает сегодняшний день. Декабристы стали предметом не насмешки даже, а раздражения.
Появление на сцене горячечного Чацкого, желающего перевернуть страну, стало бы насилием над сегодняшним временем.
У нас-то было не горе даже, а отчаяние. "Вон из Москвы!"- куда? В Хабаровск, что ли? Только в могилу. Разве сейчас можно разводить мерихлюндии по такому поводу? Ну вон. Ну прочь: поеду в шоп-тур или просто в тур. Эмигрирую в конце концов. Поживём - увидим.

- Неужто это самая радостная пьеса мирового репертуара, чтобы передать столь благостное мироощущение?
- Это самая радостная антреприза из тех, что появились у нас. Вот здесь я могу сказать то главное, что вызвало мою радость: отсутствие цинизма. Общение сцены и зала последние годы состояло в сговоре: мы понимаем, что пульса нет, что все вруны, что все растленны - поговорим об этом и вместе похихикаем.
И вдруг перемена. Здесь нет цинизма ни в отношении к людям - персонажам, ни в отношении к пьесе, ни в отношении к зрителю. Нет богохульства, глумления, столь распространённого в современном театре.
Они радуются, и я вместе с ними, возможности играть большую, многонаселённую пьесу в антрепризе, а не разыгрывать на троих знаменитостей спектакль в походном оформлении.
Мне кажется, пьеса хорошо разобрана с артистами, и даже самые скромные роли сыграны психологически достоверно, ненарочито и естественно. Потому знакомый текст даже для меня, знающего пьесу наизусть, часто звучал свежо. И публика, по-моему, смеялась там, где положено.
Когда-то Эраст Гарин пришёл ко мне в гримёрную после спектакля, расписался на потолке и очень темпераментно, взволнованно сказал: "Идёт, идёт дело! Качалов играл Грибоедова, я - Кюхельбекера, вы - Пушкина". Теперь я с большим удовольствием передаю эстафету. Меньшиков сыграл в Чацком Олега Меньшикова - талантливого, разностороннего, успешного европейского артиста, который тоже теперь знает, что бывают большие неприятности, когда слишком вылезаешь.