Максим позвонил в начале ноября и сообщил, что 17-18 ноября в Киеве пройдет премьера «Кухни» под управлением Олега Меньшикова. Это было приятное известие. Как друг я ему обрадовался. Как коллега по цеху испытал некоторую зависть, но это было нормальное человеческое чувство - учитывая уровень самореализации интересного человека Максима Курочкина. Потом вспомнилось лето.
Возможно, все начиналось тогда. Летом 1999-го мы (свежеиспеченный выпускник Литературного института им. М. Горького и «пирожок» из той же печки - выпускник Высших литературных курсов) жили у друзей в Подмосковье. И принимали участие в русско-британском театральном проекте «Москва - открытый город». Различным авторам было предложено написать небольшие драматические тексты о Москве. Курочкин тогда «изваял» этюд «Глаз». Фабула его примерно такова: разведчик гуннов, расположившихся под Москвой, проникает в столицу с важной целью - выяснить, пройдут ли боевые слоны гуннов под проводами электропередач. Этюд был поставлен в рамках проекта режиссером Мирзоевым. Где-то в это же время Максим познакомился с Олегом Меньшиковым.
Со слов Курочкина художник Каплевич (работавший с Олегом Меньшиковым в спектакле «Горе от ума») взял текст этюда и показал его Меньшикову, поскольку знал, что тот разыскивает автора для воплощения нового проекта. Олег прочел текст. Потом состоялась встреча, во время которой Максим показал ему и другие свои пьесы. Меньшиков их прочел и на следующей встрече предложил Максиму Курочкину поработать вместе. Рассказал, что существует некая идея спектакля, точнее, идея способа его создания. Необычность идеи состояла в том, что работа драматурга должна продолжаться вплоть до премьеры, а может быть, и после нее. Получалось, что пьеса и спектакль как бы рождались вместе.
Предложение Олега оказалось заманчивым. В ситуации, когда для большинства режиссеров живой драматург - минус, появилась возможность превратить «минус» в «плюс», то есть использовать творческий потенциал драматурга в полной мере. Конечно, кое-кто и кое-где у нас порой балуется общением с автором, но такого уровня риска, пожалуй, еще не было. Хотя бы по количеству актеров, средств и затраченных усилий.
Максим взял небольшой тайм-аут. Требовалось обдумать возможности работы над проектом - с учетом каких-то констант, о которых они договорились с Меньшиковым, и с которыми он согласился. Изначально была обозначена кухня средневекового зам­ка - как место действия, в условиях которого и должен развернуться многолинейный сюжет, предпола­гающий яркое сценическое воплощение. Курочкин поехал в Киев - где же еще собираться с мыслями? Тогда мы опять увиделись и о чем-то даже говорили. Вернувшись в Москву, Максим встретился с Меньшиковым и предложил свой, «курочкинский», вариант заполнения игрового поля пьесы. Меньшикову он поправился. Собственно, тогда «Кухня» и началась официально.
На самом деле существовало два варианта пьесы (а то и больше). Первый был написан до октября 1999 года. Как утверждает Курочкин, та пьеса «была хуже, но последовательнее в игнорировании реальности». Меньшиков ее забраковал.

Курочкин. Олег мне объяснил ситуацию, я его понял и со многим согласился. Но главное - пропал нервный момент. Худшее произошло. Пьеса в первоначальном варианте не подошла, и это позволило мне расслабиться. Не «колбаситься», а делать новый вариант, не думая о чепухе - о том, какая это большая ответственность, какие люди должны что-то по этому поводу делать... Тут я очень бла­годарен Олегу в том, что он сказал: «Будем работать столько, сколько нужно. Пока не получится».

Наверняка Меньшиков в душе и сам переживал. Но, видимо, нутром чуял в Курочкине некий потенциал, благодаря которому на вопрос Максима «попробуем экспериментировать, или чтобы народ был счастлив?» ответил: «Экспериментируем».

Курочкин. Мы договорились, что экспериментируем. И я получил от всего этого неземной кайф. Мой расчет оправдался стопроцентно. Зная специфику имени Меньшикова, я оказался как бы в тылу врага. Я не имею в виду враждебность, а предполагаю новые территории. Расчет прост - публика придет. О ремесле можно немножечко не думать. Просто попытаться активизировать некие новые возможности, новый миф, который у меня отобрали «нехорошие дяди». Я не скрывал своих мотивов - в этом есть некая просветительская функция.

Курочкин продолжал носить Меньшикову куски текста, и в какой-то момент последнего эти куски на­чали устраивать. Главной задачей на этом этапе было - довести текст до финала. Какие-то линии начинали развиваться, их корректировали, и они во что-то вы­ливались. А в идеале, конечно, должно было полу­читься (и получилось) не самое простое и не заискивающее перед неподготовленной публикой зрелище. Где-то с нового (2000-го) года начали появляться фрагменты текста, которые без явных изменений дошли до премьеры. Приходилось много встречаться - с режиссером, актерами. Споры, выборы вариантов, попытки сделать все «это» немного более понятным - чтобы дать зрителю возможность «врубаться» в происходящее на сцене без предварительного вхождения в сюжет. Где-то в апреле Максим добрался до слова «занавес» - это была уже новая «Кухня», та, с которой можно было начинать полноценную сценическую работу. С мая она и запустилась.

Курочкин. Если бы я мог, то с удовольствием провел бы все время, наблюдая за репетициями. Такой возможности не было, но я все равно появлялся там каждую неделю по несколько раз. Интересно было наблюдать естественный процесс отмирания кусков текста. То, что, казалось, должно работать и нравилось нам в написанном варианте, при перенесении на сцену вдруг исчезало. И наоборот. Если какой-то интересный мотив очень подходил теоретически, но практически оказывался нереализуемым, то было приятно осознание факта, что вот я это осознал и могу изменить.

В итоге и получилась «Кухня» - та, какой ее увидели киевляне. Не единственно возможный способ поставить пьесу «Кухня», но, наверно, единственный - ее написать. Я прочел пьесу - к сожалению, после того, как увидел спектакль. Хитрый Курочкин нарочно подстроил такую последовательность, тем самым на­вязав уже существующий видеоряд. Но пьесу я все равно читал с удовольствием и обнаружил в ней кое-что из того, чего в спектакле не увидели театраль­ные критики, занятые произведенным на киевскую публику впечатлением от явления актера Олега Меньшикова. Кто-то обратил внимание на то, что «за богатым оформлением спектакля не видно ни од­ной режиссерской находки». Кому-то показалось, что Меньшиков - душка и моцартианский тип. Кто-то просто скрипел мозгами, шуршал конфетами и так далее.
Мы с друзьями тоже поскрипели - в присутствии живого Курочкина, на его собственной кухне. Спек­такль мы, конечно, ругали. Вспомнили забавное. Как уходили из театра, садились в такси, фразу: «Ну, все. Полный провал». На что таксист ответил: «Это вы о спектакле? Все говорят, что провал». Возражали: дес­кать, не дотянула «Кухня» до полного фиаско. Потому что Меньшиков - заведомая гарантия того, что провала не будет.
Кто-то посетовал, что антрепризу в Киеве вообще не любят... Обзывали Курочкина попсовиком, вспоминали, как Меньшиков болтался на веревке, а прическу поправлял чаще, чем играл. Попрекали спектакль истеричностью и большим количеством трансформаций - частота чудес делала происходящее на сцене обыкновенным и скучным. Вспомнили плоский анекдот: «Поп упал с колокольни и остался жив - случайность. Упал во второй раз и остался жив - совпадение. Упал в третий раз и опять жив - привычка». Это к тому, что когда Зигфрида на наших глазах убивают в третий раз, мы понимаем - за последние полторы тысячи лет его могли убивать еще 150 раз. Нас это перестает волновать. Чего они все так переживают? С какой такой напасти Кримхильда вдруг разъярилась? Все должны были давно уже ко всему привыкнуть. Так утверждали мы - зрители, а Максим слушал и с нами не соглашался.
То, что в повторяемости заложен особый смысл, я обнаружил после, когда прочел пьесу. На минуточку, да ведь весь этот прекрасный оркестрик в составе Гюнтера (Олег Меньшиков), Зигфрида (Никита Татаренков), Кримхильды (Оксана Мысина), Брюнхильды (Татьяна Рудина) и, пожалуй, Хагена фон Тронье (Алексей Горбунов) приговорен к проживанию одной и той же судьбы - в условиях различных ролевых масок и декораций! И 150 раз, и 350, и все 500! Этим героям не суждено вырваться не то что из круга сансары - им не дано освободиться друг от друга! Возможно, поэтому их привычные разборки и выглядят временами как обыкновенная кухонная перебранка, хотя и прописанная хорошим литературным языком.
Говорили о мифологии, о Нибелунгах.

Курочкин. Можно, конечно, сказать, что это - первая история, которую рассказал мне отец (так вот когда все начиналось - С.Щ.)... Но это значит - ни о чем не сказать. Меня восхищает красота этого мифа. Я размышлял по поводу этой истории, и мне стало ясно, что есть в ней какие-то элементы, созвучные нашему времени и понятные сейчас. Также меня в ней радует отличие от традиционной драматической продукции по духу, по природе, по каким-то мотивациям. Когда мне пришлось анализировать миф, пытаясь войти в его структуру, пробуя привить его нашей (славянской) натуре, я обнаружил, что могу узнать что-то новое. Или что-то хорошо забытое. В свое время в этот миф нельзя было проникнуть по совершенно понятным причинам - ассоциации пошли бы не родные, а те, которые пугают своей неординарностью. Мне кажется, пришло время, когда можно «реабилитировать» Зигфрида, Гюнтера, Кримхильду и прочих...

Наверняка Меньшиков в душе и сам переживал. Но, видимо,нутром чуял в Курочкине некий потенциал, благодаря которому на вопрос Максима «попробуем экспериментировать, или чтобы народ был счастлив?» ответил: «Экспериментируем».
Не исключено, что претензии, предъявляемые к режиссеру и актерам «Кухни», обоснованны. Вполне вероятно, что и пьесы Курочкина не обязаны быть технологичными. Все-таки премию Антибукеровского комитета он получил «За поиски новых путей в драматургии» (пьеса «Стальова воля» благополучно «пылится» в репертуарных планах Киевского Молодого театра). Его пьесы принципиально не технологичны - каждая из них строится по своей, индивидуальной схеме. Которую знать никто, кроме автора, не обязан. И лично меня постановки его пьес - будь то в Украине, Прибалтике, России или Германии - убеждают в том, что игры с реальностью в исполнении Максима Курочкина действующим режиссерам не безразличны. Например, в интервью газете «Столичные новости» Марк Захаров сказал: «Заинтересовал меня Максим Курочкин своей пьесой «Сталъова воля». Там люди разговаривают одновременно по-украински, по-польски и по-русски, но эта странная славянская вязь понятна и впечатляет».
Читать пьесы Максима интересно. Трудно пересказывать - многое сперва кажется сложным, не об­наруживаются причинно-следственные связи классического образца. То есть причины и следствия выте­кают оттуда, откуда им и положено - но с учетом творческой фантазии Курочкина. Все это, разумеется, на фоне изрядной литературно-исторической «подкованности» автора. Не исключено, что внутри Курочкина драматург все еще сражается с археологом (помимо семинара драматургии Литературного института, в активе у Максима также исторический факультет Киевского университета им. Т. Шевченко). В то время, как их незаметно побеждает гунн - тот самый, прибывший в Москву на разведку. Пьесы Курочкина и есть разведка. Каждый раз в новом направлении (Древний Киев - «Аскольдов Дир», последняя война женщин и... женщин - «Истребитель класса Медея», украинско-польские войны времен Запорожской Сечи, но в условиях дальнего космоса - «Стальова воля», все те же разборки Нибелунгов посредине пищеблока замкового новостроя - «Кухня»...), но всегда с одной определенной целью. Курочкин твердо желает знать - пройдут ли боевые слоны гуннов под проводами электропередач.
Настоящему разведчику, как известно, нужно только одно. Ему нужно быть уверенным в своей принадлежности к силе, воплощением которой в определенный исторический момент стали гунны. Мне кажется, со слонами Максим разобрался. Наступило время разведки боем. Не зря в пьесе в качестве представителя со стороны гуннов появляется не какой-нибудь безымянный копейщик, а сам Аттила.

Аттила. ...Злобный старец с кривыми ногами и бритым черепом - это Аттила вашего воображения, а я, зайчик, - Аттила вашей судьбы. Конечно, тяжело поверить, что бургундское королевство будет стерто с карты мира не вонючим трупоедом, а обаяшкой-алкоголиком (налейте мне, кстати), я это понимаю. Инерция восприятия. Но поймите и вы меня - ради поддержания ваших стереотипов у меня нет желания изменять правилам гигиены. Вам это - миг, а мне - работа, служу Владыкой Мира с ранней юности. Вы, надеюсь, понимаете, что Бургундию вашу я оккупировал проездом. Главная моя цель - Рим. Да и то - что это за цель. Так, провести время... И я, честно говоря, никак не мог предположить, что тут, у вас, мне предложат играть самого себя. Но видите - бывают совпадения. Я не хочу на этом моменте акцентироваться. Двинемся дальше. А что дальше... Дальше - загадки, дальше - вопросы. И главный вопрос - как мне быть с вами ?